ПЕРВАЯ ВЕЧЕРНЯЯ ГАЗЕТА СТОЛИЦЫ
НЕФТИ И ГАЗА РОССИИ
Реклама  
Среда, 05 Октябрь 2016 21:29

Солнышко в косынке голубой

Автор  Владимир Фалеев
Оцените материал
(0 голосов)

Записки обманутого жениха.

Уважаемые читатели!
Предлагаем рассказ на самую актуальную тему сегодняшнего дня: Праздники и Похмелье. В праздники всем весело: звон бокалов, танцы, поцелуи... А вот потом: «Смутно помню, как с утра выпили мы сдуру, то ли жидкость для стекла, то ли политуру». (В.Туриянский).
В России сейчас более двух миллионов алкоголиков и еще столько же наркоманов. Как возвращать несчастных людей к трезвости?
Рассказ «Солнышко...» напоминает о том, что Президент Борис Ельцин в 1994 году упразднил знаменитые «профилактории» (ЛТП). И это правильно! Ведь там, на режимных заводах, ханыг и ширяльщиков не держали. Вообще возникли небылицы, якобы, за забором пьяниц лечили физическим трудом, дочиста выполаскивали и возвращали свеженькими, как огурчиков, домой женам, детям и для здоровой жизни. Ныне множество писем трудящихся к Правительству России и в Госдуму РФ наполнены этой сказкой. Люди, avtorностальгируя по советскому прошлому, ходатайствуют – возродить трудовые лагеря времен СССР. И не требуют от Минздрава и от Академии медицинских наук новых лекарств, более эффективных методов избавления многострадальных граждан от алкогольной и наркотической зависимости. Драконовские санатории, лагерный труд и карательная медицина – это позор...
Владимир Фалеев
Глава первая. ДРАКА ЗА НЕВЕСТУ...
Мой мозг давно, как кинокамера, снимает сцены моей жизни то на черно-белую, то на цветную пленку. Вижу себя не в лучшей роли, иногда комиком, иногда бахвалом, но чаще трагическим персонажем. Сам на себя не похож!
Вот меня зачислили в студенты Сельхозинститута. Ура, я буду ученым агрономом! На попутной машине из города возвращаюсь в мою деревню. Тридцать километров дороги даже не заметил. На нашей улице миную родной дом, бегу сразу к избе моей любимой Ирочки – порадовать ее. Распахиваю калитку и вижу на полянке возле бани пять почти голых женских тел: после помывки греются на солнышке! Каждая на отдельном полотенце или коврике, нежатся голышом! Чуть-чуть замаскировав стыдное место... Четверо – старшие дочери моей тещи Евдокии Кирилловны, а младшая – моя красавица – невеста Ириша.
– Какое чудное мгновенье! – восклицаю я. Обращаюсь к маленькому толстому Грише – бухгалтеру. Он – в костюме, в сорочку с галстуком прохаживается среди обнаженных дочерей Евдокии Кирилловны. Григорий – муж могучей, толстой Тамары, второй дочери хозяйки семейства.
– Что за выставка? – осведомляюсь у бухгалтера в галстуке, который любуется крупными, слегка загорелыми полушариями своей супруги.
– Прощание с летом...
Аккуратный Гриша без всякой хитрости признается: он побывал в Крыму, видел на пляже нудистов – абсолютно голых бабех и девах, они там загорают на берегу рядом с раздетыми парнями и бородатыми мужиками. И ни хрена! Мирное сосуществование... Бухгалтер привез фотки, вынимает из кармана – гляди! Все пятеро сестер уже насмотрелись карточек и смело демонстрируют ему свои пышные банные прелести! А он охраняет нудисток, чтоб с улицы кто не покусился на женское великолепие.
– А мне можно? – не подходя близко, разглядываю бесстыжих лежебок.
– Ты баню починил! – бухгалтер Гриша ростом ниже меня, а его Тамара едва ли не вдвое габаритнее супруга.
Для возлежащих на полянке с торчащими грудями и сияющими телесами я не чужак, моя невеста Ирочка тут же. Она уже вскочила на ноги, запахнулась в халатик, бежит ко мне.
Ее старшие сестры, кроме Наташи-школьницы, приехали в гости к матери в автомобиле вместе с бухгалтером Гришей. Попарились, помылись в баньке...
– Меня зачислили в Институт! – громко кричу радостную новость.– Буду ученым агрономом!
Ирочка нежно прижалась ко мне: сестрам давно известно, что она моя невеста, хотя ей еще два года осваивать школьную программу. В этот момент из дверей бани выносит свои дряблые груди моя теща Евдокия Кирилловна, мать женского царства. Она закинула полотенце на плечо, без обиняков спрашивает меня:
– Когда свадьба?
Преданно улыбаюсь, кланяюсь распаренной мамаше. Она командует мне:
– Айда в избу.
Ирочка – девятиклассница! Она, как все деревенские дети, пошла в школу поздно, ей уже восемнадцать лет! Старше ее на год тоненькая стройная Наташка – теперь в десятом классе. А другие дочери – Зина, Тамара, Валя – давно многодетные бабы. У Зины – пятеро детей, у Тамары – тоже пятерик! Только у Вали пока трое малышей. У Евдокии Кирилловны образование ликбезное, зато две старшие дочери закончили начальную школу. Валя – семилетку...
– Со свадьбой чуток подождем, – деликатно мямлю, следуя в избу за тещей.
– Какой чуток? – она резко хлестанула полотенцем свое обнаженное плечо. – Ты девочкой попользовался и удираешь в город!
– Никуда я не удираю. Вот он я! – меня все еще распирает бахвальство: зачислен в Институт! Тещенька, похоже, уже забыла о том, что я весной вспахал ей весь огород, вывез из леса дрова, доставил с лугов сено для коровы. Баню починил! Вся электропроводка в хозяйстве – моих рук дело!
Распаренные мадамы – в том числе девчонки Наташка с Иришкой – дружной гурьбой ввалились в дом, усаживают меня за стол рядом с любимой Ирочкой. Милые бесстыдницы, закрыв свои прелести в халатики, начинают допрашивать меня с пристрастием:
– Значит, загса не будет?
– Ирина моя! – колочу себя кулаком в грудь. – Никому не отдам! – торжественно кричу.
Маленький бухгалтер в галстуке выглядывает из-за широкой спины своей супруги Тамары, дает практическую рекомендацию:
– Забирай Ирину в город.
– Она еще девятиклассница! – отмахиваюсь от Гриши.
– Заплати Евдокии Кирил­ловне калым сто тысяч рублей, а потом оставь деньги и невесту матери на сохранение!
Меня это оскорбило:
1– Куда ты лезешь со своей арифметикой! – с досадой одергиваю маленького бухгалтера продуктового магазина. Он отец большого семейства – уже наклепал пятерых ребятишек!
Эта моя фраза оказалась роковой! Гриша-бухгалтер, муж Тамары, ничем, кроме советов, теще никогда не пособлял, радует только обилием внуков. Евдокия Кирилловна, конечно, любит внучат, однако ей еще обучать в школе двух младших дочерей – Наташку да Иришку!
Гриша тихо покинул избу, сел в свой автомобиль и помчался в поселок ...Я это заметил, да не придал значения.
Старшая Зина, не имея образования, работает грузчицей в цехе ДОКа, вместе с мужем, изрядным выпивохой; разговаривает по-пролетарски и междометиями:
– Иришке восемнадцать! Тебе двадцать! Дитяти будут кстати!
Для опытной грузчицы, обремененной пятью потомками, все ясно! Она сокрушает все мои «оборонительные сооружения»: я – студент, буду жить в городе, в общежитии, значит, найдется краля...
– Вот моя краля! – обнимаю Ирину правой рукой.
Грузчица пристукнула кулаком по столу:
– Заведешь себе шмару!
– Ирина моя до гроба! – повторяю твердо, как клятву, обещаю теще Евдокие Кирилловне помогать в хозяйстве, приезжая из города по воскресеньям.
Дискуссия меня дискредитировала! Иришка верит каждому моему слову, сидит смирно, но «консилиум» четырех старших сестер вместе с матерью издевается надо мною, как над козлом в чужом огороде. Готовы прогнать, если я не назову день загса. А где нам жить? У отца и мамы в избе трое моих младших братьев да еще бабушка Соломония Ксенофонтьевна, мать отца.
– Посоветуюсь с отцом, – решительно встаю из-за стола.
– Невесту возьми с собой! – наставляет могучая Тамара, она продавщица в магазине, психологию покупателей знает.
– Да, да, да! – тоненькая, как рябинка, Наташа-десятиклассница, хитрая и коварная, уже выталкивает Иришу следом за мной.
Однако не успел я покинуть дом, как угодливый бухгалтер Гриша вводит в избу высокого, крепкого Артура Тузова, старшего лейтенанта МВД. Тузов в свеженьком кителе с погонами, в начищенных до блеска сапогах, с рыжими усиками и с нахальной улыбкой держит в руке букет садовых цветов, наскоро сорванных в чьем-то палисаднике.
– Вам, Евдокия Кирилловна! – протягивает тощий букет моей теще. – Отдай замуж Ирину мне!
Прямо так, без церемоний, на моих глазах, хотя отлично знает, мы дружим с Ириной с детских лет!
– Ты одурел! – я сжал кулаки.
Старший лейтенант Тузов прежде был женат, супругу с ребенком оставил в доме ее бабушки, теперь прибыл в автомобиле бухгалтера Гриши свататься за мою Ирину! Ну, Гришка! Ну, сводник-подлец! Артур старше Ирины лет на тринадцать! А Гришка – ходячий арифмометр... От комедийной сцены я лишился рассудка, выхватил у соперника цветы, изодрал в клочья и вышвырнул в распахнутое окошко.
– Уходи, убью! – я был готов к смертельной драке, в ярости скрежетал зубами.
Артур – старший лейтенант, уже отслужил в армии, вроде был десантником, закончил училище милиции, он ждет момента, чтобы я сам нарвался на его кувалду-кулак.
И когда я ринулся на него, он легко отшиб меня к печке. Женщины хихикнули, тетка Дуся (то есть моя полутеща) успела воскликнуть:
– Вы шо, петухи!?
Однако я уже закипел, как самовар: я – чемпион района по верховой езде на рысаке, призер лыжных и конькобежных соревнований, хороший мотоциклист с плохим мотоциклом, но рекомендован в институт директором совхоза и председателем районного совета ДСО «Урожай» (Добровольного спортивного общества). Еще я брал уроки бокса у тренера... Вскочил на ноги, мгновенно занял бойцовскую стойку, не теряя ни секунды, принялся молотить врага лобовыми ударами в харю, апперкотами в подбородок и хуками. Ирина – моя честь! Ценнее моей жизни! Готов за нее умереть! Зарежу тебя. Туз-офицер, зарежу, если подвернется нож... Фуражкой и погонами меня не напугаешь! Я тебя не боюсь!
Артур вломился в мою судьбу, видимо, после рюмашки водки и он в сговоре с бухгалтером Гришей! Эти мысли промелькнули в моей голове уже тогда, когда от моего удачного «крюка» Артур упал под порог, фуражка с головы слетела, он закрывал лицо ладонями, а я в бешенстве пинал его ногами, куда попало, не щадя ни головы, ни печени, не думая о последствиях. Он мужик, конечно, крепкий, мог еще вскочить...
Вопли женщин и голос маленького бухгалтера Гришки тормознули мою беспощадную месть; соперник тут же выпрыгнул за двери, оставил парадную фуражку под порогом.
– Чо буянишь? – Гриша-бухгалтер прятался за высоким крепким телом своей вальяжной Тамары. – В тюрягу захотел?..
– Ирина моя! – я прошел к шкафу и взял с полки большой нож, предупредил бухгалтера: – Не лезь в чужую бучу. – Повернулся лицом к Ирочке: – Ты – моя! Навсегда! Увижу тебя с Тузом – прикончу обоих!
Сестрам-нудисткам моя клятва, как ни странно, понравилась, наперебой стрекочут, оставайся, дескать, в нашем доме, будь мужем Ирине.
А у меня в голове вопрос-гвоздь: «Что скажет мой отец?»
Придя в разум, беру Иришу за руку и вывожу на крыльцо. Из ограды тещи идем по тропинке к нашей избе, чтобы объявить себя мужем и женой моему отцу и матери, получить родительское благословение… Папаня – мужик очень непростой. Он дома! За столом курит дымную самокрутку, в знак приветствия слегка качнул гладко выбритой головой, внимательно слушает. Он давно знает мою невесту.
– Учись, пока я живой! – его голос категоричен. – Я – никто, ты будь – кто!
Потом огненным взглядом обжигает мою невесту:
– А ты, Ирина, куда спешишь? Нищету плодить? Сперва школу закончи!
Отчаяние разрывает меня на части... Отдать любимую невесту Артуру-милиционеру? Да лучше на березе повеситься! Но и бросить Институт – невозможно. Меня рекомендовал ректору Института директор совхоза! Два месяца я отработал по его просьбе в поле на тракторе. Механизаторов не хватает! Урывками готовился к вступительным экзаменам...
...Ирина проводила меня на железнодорожный разъезд. Я клялся ей что-нибудь придумать! После расставания с Иришей я две недели не мог вырваться из Института в деревню, а когда вернулся, поймал коварную школьницу Наташку:
– Где сестра?
Она насмешливо облизнула губки:
– Ирка в школе не учится!.. Уехала. Своим умом живет.
– Куда уехала? Если обнаружу ее у милиционера, то убью обоих.
Но тут же я заговорил вежливо, изображая из себя интеллигентного студента. Зная жадный характер сестры-сплетницы, достал из кошелька немного денег, сунул Наташе в кармашек курточки:
– Где мое солнышко?
– Не выдавай! – она оглянулась по сторонам, будто партизанка. – Ирина в городе, на квартире нашей старшей сестры Зины.
Получил от Наташки адрес, вечером помчался на поезде в город.
Утром отправился искать дом, где живет большая семья Зинаиды. С ее мужем мы хорошо знакомы, он обычный работяга, грузчик, выпивоха... Город – не деревня, пришлось даже купить карту, чтобы побыстрее отыскать «убежище» моего любимого Солнышка. Сама Ириша от меня не сбежит! Мы дружим с детских лет! С четвертого класса я сопровождал ее в школу: дорога не близкая, мимо кладбища, осенью и зимой – тьма тьмущая! Пока я рыскал по городским переулкам, то обо всем передумал. Мать Евдокия Кирилловна и ее старшие дочери прячут Ирину, чтобы «испытать» меня... А я студент, меня поселили в общежитие, уже назначили стипендию. Каждое воскресенье ездить в деревню уж точно не смогу.
Переведусь на заочное отделение! Найду работу, поселюсь с молодой женой в каком-нибудь скромном общежитии.
Наконец-то, обнаружил блочный дом в четыре этажа. Двери в подъезд распахнуты. Бабушки на скамейках. Вбегаю по лестнице на третий этаж, аккуратно барабаню в дверь (даже звонка нет!). В темном проеме трое шустрых мальчуганов, меня узнали:
– Дядя Витя!
Ирочка, радость моя, в домашнем платье, перепугана, стесняется пригласить в квартиру, там и без нее места мало: две комнаты... Она восьмая – лишняя!
– Одевайся, выходи! – говорю, а в голове уже созрел план: красотами города нам любоваться некогда, пора судьбу устраивать!
Прежде приходилось мне бывать в ДСО «Урожай», а также в кабинетах областного спорткомитета. Я чемпион района на конных скачках! У меня был совхозный жеребец по кличке Шпион, послушнее моей любимой Ирочки! С шестого класса я на нем тренировался, гонял по дорогам далеко в лес, в соседние деревни, он выполнял любую команду, как солдат. Мы с ним несколько раз участвовали в соревнованиях, выигрывали гонки. Один раз жеребец сделал меня чемпионом районных соревнований по верховой езде. Но потом ветфельдшер зачем-то кастрировал жеребца, мерин захворал. Его продали татарам деревни Кыштырла на махан... Ой, я рыдал, ой, плакал, как ребенок...
Председатель областного спортивного комитета Борис Алексеевич, бывший спортсмен, а теперь большой начальник, не заставил нас долго ждать у дверей кабинета, встретил меня как районного чемпиона, а Ирину как отличную лыжницу.
– Мне двадцать лет, я студент сельхозинститута. В седьмом классе был чемпионом конных состязаний района! Бегаю на коньках. Призер лыжных соревнований школы и всего района.
– А хоккей с шайбой? – с искренней заинтересованностью улыбается Борис Алексеевич, а сам покидает свой стул, останавливается около нас с Ириной.
Ему с одного мгновения понятна моя ситуация: женатый студент ищет работу! Инициативные парни – на вес золота!
– Ни в школе, ни в деревне нормального хоккея не было! – признаю честно. – Мы на льду озера глызку гоняли...
Борису Алексеевичу мой спортивный азарт очень понравился. Верит в меня! Возьмет инструктором! Даже найдет комнату в общежитии, куда мы с Ириной заселимся. Но, конечно, после того, как я оформлюсь на заочное отделение.
Выпархиваем из кабинета – соловей да соловьиха! У нас будет свое гнездо! Радостные, обнадеженные. Ирина поживет пока в доме с матерью, продолжит учебу в школе.
Вторая наша «экскурсия» – в центр города, в редакцию районной газеты «Красное знамя». Я уже посылал свои лирические стихи. В кармане пиджака новое стихотворение, которое хочется передать в руки редактору, чтобы опубликовал на весь белый свет. Это «Клятва верности».
Умная женщина в очках охотно знакомится с невестой студента сельхозинститута (будущего ученого агронома), с интересом слушает мою вдохновенную декламацию, восхищается, хотя ей требуются репортажи с учебного хозяйства Института.
«Клятву верности» оставляет в «портфеле редакции». Отныне я – нештатный корреспондент газеты!
Снова выпархиваем из здания окрыленные, счастливые соловьи. Мы понравились! Улицы ярче и шире, дома выше и краше, люди – веселые и праздничные!
Остается познакомить невесту со студенческим гнездовьем – комнатой в общежитии, где нас пятеро постояльцев. Прогулка по улицам города с невестой – высшее блаженство. Я демонстрирую Ирочке свою уверенность, мою полезность для города, для спорта, для сельского хозяйства и всего Советского Союза!
Комната в общежитии не ахти: но моя кровать у большого окна, а в холодильнике имею часть ячейки. На Ирину производят впечатление мои интеллигентные однокурсники Лешка Онохин и Пашка Погудин.
– Вот моя невеста – Ирина Косынкина! – гордо представляю ее ребятам. – Мы почти женаты!
Лешка и Пашка угощают ее пирожками. Излишняя возбужденность мне вредит: болтаю о том, о чем следовало молчать.
Оба товарища избавились от своих сельских невест ради высшего образования. Скрываются от них, не приглашают в город! Впрочем, талантливые сельские девчонки тоже не держатся за «детскую любовь». Образование в институте – доступ к богатым женихам, к щедрым любовникам!
– За Ирочку готов жизнь отдать! – хвастливой фразой подкалываю парней.
Пашка и Лешка молчат, потому что им больно. Но я приглашаю парней на свадьбу, хотя не имею ни гнезда, ни денег, ни службы, ни образования. Ирочка сияет, как цветочек...
На улице останавливаю таксиста, поручаю доставить мое Солнышко в нашу деревню, за тридцать километров к дому ее мамани. В голове не могла сверкнуть молния, что вижу мою Ирину последний раз в жизни, что мы расстаемся навсегда... Осталось только множество фотокарточек... Но тут я забегаю вперед.
Через две недели залетаю на родную деревенскую улицу, на крыльце тещиного дома вижу десятиклассницу Наташку:
– Где мое Солнышко?
– Уехала на Дальний Восток! – показывает мне пустые ладошки. – С мужем – в воинскую часть.
– Издеваешься, бесстыдница! – отталкиваю девчонку и вбегаю в дом.
Евдокия Кирилловна возится с кормом для коровы, поставила ведро на пол и, ласково, как прежде, по-матерински признается: да, младшая дочурка вышла замуж...
– Ты ее продала! – зарычал я по-звериному. – Артуру Тузову? Дура! Адрес мне! Из-под земли достану!
Диалога с Евдокией Кирил­ловной не получалось. Хитрая Наташка скрылась с моих глаз. А я впервые в жизни (с горя!) купил в магазине бутылку водяры и сам, один, не ища собутыльников, выпил, взял гармонь и возвратился к окошкам тещи с песнями.
Пристроился на старое бревно, вспомнил надрывную народную:
– Эх, запил, загулял, загулял
Парень молодой, молодой
В красной рубашоначке –
Хорошенький такой.
Потерял я улицу.
Потерял я дом родной,
Потерял я Солнышко
В косынке голубой...
Пел и рыдал, а из калитки выплыла умиленная теща Евдокия Кирилловна, по-матерински нежно повторяла легенду: да, Ирина с офицером ухала на Дальний Восток... Зять служит в ракетном гарнизоне! Ракетчик мне не по зубам...
– Не верю! Дай его адрес! – разговаривал грубо, по-хулигански. – Эх, вы – нудистки!
С остервенением драл меха гармошки и пел во все горло; потом горькую мелодию сменил на жалобную:
– Я могилу милой искал.
Сердце мне томила тоска.
Сердцу без любви нелегко:
Где же ты, моя Сулико?
Обливался слезами... А на концерт сбежались ребятишки, окружают трезвые девушки и парни. Один весельчак показал на разбитое окошко в доме Евдокии Кирилловны, дескать, она – баба еще лихая, заманила пьяного соседа Илью Финна, но бдительная супруга засекла визит и вилами разбила стекла в окне. Смотри – дыра заткнута подушкой! Стекло вставить некому! Мой концерт удался! Молодежь осуждала коварство моей «тещи», а кое-кто обещал выкрасть на почте адрес воинской части «мужа» Ирины.
Евдокия Кирилловна мой концерт игнорировала, ее дочь Наташка домой не возвращалась. После этой трагедии я, студент с «разбитым сердцем», приезжая из института, еще не раз беспокоил окна Евдокии Кирилловны горькими народными песнями; «Никто нас не разлучит. Лишь мать-сыра земля».

Глава вторая. СЕРДЦЕ МНЕ ТОМИЛА ТОСКА...
Десять лет я искал мое Солнышко в косынке голубой! До последней секунды разлуки мы любили друг друга, Ирина была верна и не могла по своей воле скрыться, изменить мне; а я уже почти перевелся на заочное отделение Института. Узнав об исчезновении Ириши, я не поверил в мужа-дальневосточника, но потерял из виду и Артура Тузова...
Институт закончил с отличием! Реализовался как ученый агроном и главный агроном совхоза, потом стал журналистом... А поиски Моей Ирины продолжал... Старшие сестры иногда попадались мне на дороге, я презирал их сермяжную правду. Особенно отравляли меня мысли, что старшие сестры отдали мое Солнышко Артуру Тузову!... О, негодяй! Я готов был стреляться с ним на дуэли! Ириша моя единственная подруга с детских лет, я ведь клялся всему белому свету оставаться ей верным супругом! И зарок не нарушил! Ее лицемерие, коварство и подлость невозможны! Ирина – небесный ангел, кроткое, любящее меня Солнышко... В моей трагедии повинны примитивные нудистки! Старшие сестры Ириши, малограмотные дочери, сама старорежимная старуха...
***
...Приговором народного судьи я определен на два года принудительного лечения от алкоголизма в Лечебно-трудовом профилакторий (ЛТП); поселят меня за высоченным лагерным забором. Это прежняя тюрьма для уголовников! Судья надувает щеки: приговор «судимостью» не считается, но побег из «санатория» – уголовное преступление. Не хочешь трех лет строгого лагерного режима – не убегай!
В «черном вороне» доставили меня к высокому забору с ярким плакатом: «Мы придем к победе коммунистического труда!» Здорово! В проходной интересуюсь у дежурного:
– Кто начальник пионерлагеря?
Подполковник Тузов Артур Ахметович.
– Врешь! – вырвалось из моей груди. – Я десять лет его ищу!
Охранник ехидно кашлянул в кулак:
– Чем он тебе нехорош?..
– Он украл у меня жену! – откровенничаю со старлеем. – Ее имя – Ирина Косынкина!
– Товарищ Тузов строг...
Прапорщик немолодой служака в форме внутренних войск подмигивает и, мы понимаем друг друга с полуслова, он добавил: «курортники» за глаза обзывают начальника Бутылкиным. Это хорошо!
Прапор любит юморных пациентов, но шутники в «пионерлагере» быстро теряют кураж. В «профилактории» более полутора тысяч «хохотунов» корячатся на Кирпичном заводе!
Вскоре оказываюсь в просторном кабинете начальника. На стене – огромный портрет М.С.Горбачева. Рядом со мною два новичка-«сатирика»: один в помятом пиджаке, с мрачным суровым лицом – это Рюриков Святослав Юрьевич, бывший районный прокурор, второй – с разбитым лицом высокий, в спортивном костюме, Гоша Комиссаров, экс-первый секретарь РК ВЛКСМ... Мы интеллигенты, крепко дружим с алкоголем, ценные городу персоны, нас хотят освободить от идеи-фикс самым прогрессивным медицинским способом.
В рыжеусом подполковнике, сидящем за огромным столом, узнаю Артура Тузова, он – предполагаемый муж моего любимого Солнышка; когда-то я удачно уложил его «левым крюком» под порог в доме тещи... Наглый рыжий метис с кавказским отчеством тоже меня узнал!
– Артур, не ты ли прячешь мою Иришу? – начинаю сразу. – Где ты скрывался десять лет?
Он невозмутимо сверяет мою физиономию с фотокарточкой на документах.
– Долго я тебя искал! – не подходя к столу, разжигаю соперника. – Ирина моя! Хочу с нею встретиться.
У Артура на рыжих висках искрятся седые волосинки, ехидно ухмыляется, не предлагает нам сесть на стулья, обратился ко мне как к давнему приятелю:
– Ты, Виктор, теперь журналист? Фантазер!..
Мы втроем (бывший прокурор Рюриков, экс-комсорг Комиссаров и я) уже вроде бы заключенные на допросе у главного начальника. А я изнутри закипаю:
– Чем тебе удалось подкупить мою Ирину?
Он откидывается на спинку стула, барабанит пальцами по столешнице, беззлобно напоминает: здесь он руководитель большого коллектива! Штат сотрудников пятьсот человек, да пациентов полторы тысячи! Для меня он – «гражданин начальник». За нарушение режима – пятнадцать суток шизо...
– Я мирный! – уважительно киваю.– И все-таки Ирина моя невеста!
Артур игнорирует мою фразу, выбрасывает из-за стола свою:
– Лечебно-трудовой профилакторий – не курорт, а режимное предприятие при Кирпичном заводе.
Однако из меня выплескивается кипяток:
– Ты, Артур, украл мою Ирину! Я от нее не отрекусь! – скрещиваю руки у себя на груди. – Вот свидетели: прокурор Рюриков Святослав Юрьевич и секретарь райкома комсомола Гоша Комиссаров! Покажи-ка фотку Ирочки!
– Обязательно! – Артур нажимает кнопку на аппарате, встает за столом. Буквально через минуту в дверях заколыхался белый халат толстого небритого доктора в белой шапочке.
– Ерофей Ерофеич, к нам пополнение городских интеллигентов, – Артур Тузов широким жестом знакомит доктора с нами, советуя немедля избавить нас от алкогольных фантазий.
Доктор с белой шапочке – это главный врач лагерной больницы Могильнов Ерофей Ерофеевич, он восхищен «элитными» пациентами, которых «командировал» народный судья! Ерофей Могильнов мимоходом упоминает лекарство «сульфозин». А мы в тот момент еще не слыхали о чудодейственном эликсире.
Послушно бредем за белым халатом. В процедурном кабинете нас окружили две милые медсестрички тоже в белых халатах и еще тощий длинный «лечащий врач» в очках – Куколкин. Главврач Могильнов гипнотически внушает, дескать, мировая наука изобрела великолепное лекарство! После инъекции в ягодицу и под лопатки ласковыми женскими пальчиками мы забудем с какого конца бутылки откупориваются.
– Ваш начальник Артур Тузов украл у меня жену! – говорю всем. – Если он вернет мое Солнышко, то я и без эликсира отрезвею!
...Далее медсестры шлепали нас ладошками по ягодицам, по спине, по лопаткам, а потом вкололи дозы сульфозина. Никакой боли ...Комарик укусил. Но кошмар начался часов через пять или шесть... Если в мире изобретено издевательство над личностью, то это гитлеровское снадобье. Сесть на кол – легкая смерть, не сравнима с мучениями от фашистского яда. Во время любой казни смертник знает, что скоро помрет... А тут повышается температура до сорока градусов, трясет озноб, изнуряющая жажда, ломает все мышцы и кости. Боль внутри организма несусветная, и эти терзания на несколько суток! В момент невыносимого страдания у меня возникали глюки, то есть видения: знакомые нудистки – обнаженные дочери моей тещи Евдокии Кирилловны – хохотали мне в лицо, совали груди в морду, плевались и кричали: «Предатель! Изменник!» Они били меня по голове палками, по глазам, по ногам, по рукам, по самым болезненным точкам тела. Я весь пылал, как в огне! Сгорал, как протопоп Аввакум, в огромном костре. Получалось, будто бы я обманул Ирочку и скрылся... Всего меня ломало и корежило много суток; в пытках участвовал сам начальник Артур Тузов, он наблюдал из-за стола (из-под портрета Генсека Михаила Горбачева), отдавал дополнительные приказы доктору Могильному, бил меня кулаками в лицо, пинал ногами в бока, в ноги: «Вот тебе! Вот!» Только преданные глазищи Иришки спасали меня от смерти: «Артур, не бей его!», «Ерофей, прекрати!». Она умоляла мужа не калечить меня. Шептала в ухо: «Витечка, держись, я тебя люблю! Не умирай!».
Полуобнаженная теща Евдокия Кирилловна тоже бегала по кабинету: «Ну, как зятек?!» Вот ведьма старая!2Отвратительно вспоминать те кошмарные истязания, каким подвергли нас в первые дни пребывания в «лечебно-трудовом санатории». Через зверские издевательства прошли оба моих друга по несчастью – прокурор Святослав Рюриков и экс-комсомолец Гоша Комиссаров. Сульфозин изобретен врачами фашистской Германии для того, чтобы калечить волю к сопротивлению у захваченных в плен разведчиков и партизан. Доктор Ерофей Могильнов – не врач, он садист-экспериментатор. Сторонник «карательной медицины», мастер шоковой терапии. А «лечащий врач» Куколкин – послушный палач от здравоохранения!
За неделю медицинского террора я потерял пятнадцать килограммов своего веса! Имел 70, осталось 55... Уменьшали меня, как «буйного»... Так же укорачивали «самомнение» моих товарищей. Очень пострадала моя поджелудочная железа. Меня спасли тайные свидания с моей Ирочкой! Во время наших контактов я узнал, что подполковник Артур Тузов – и дома тиран, держит жену как в тюремной камере. Он самодур! Беспощадный деспот. Ирина каждую ночь являлась ко мне и умоляла украсть ее у изверга. Тот, в чьих руках 2000 покорных «живых механизмов», не может быть либералом. Он людоед, изверг...
После окончания огненных сеансов я выявил в ЛТП три главных метода «лечения»: 1) шоковое сульфозиновое изуверство; 2) шайкотерапия-рыгаловка ... Пациентам дают таблетки, созданные из навозных грибов, потом усаживают вокруг больших шаек, чтобы рвало, нутро выворачивалось..; 3) и шизо, т.е штрафной изолятор, куда нарушителей режима помещают на 10-15 суток.
Пациенты-«курортники», приговоренные к лечению от алкоголизма на два года, за кормешку трудятся во всех цехах на Кирпичном заводе. Производство круглосуточное в три смены, из зоны на работу уводят строем: «Вперед и с песней!» Завод с устаревшей технологией, держится на дармовом труде арестантов, пойманных милицией «во хмелю»... Ханыги, ярыги, забулдыги здесь не годятся! Главный врач Ерофей Ерофеич «выбраковывает» слабаков по непрофильным болезням. Зачем Кирпичному производству доходяги да хиляки? Одним словом: ЛТП – это концлагерь с карательной медициной!

Глава третья. КИПЯЩАЯ РЕВНОСТЬ ПЫЛАЕТ
После муки мученической в больнице Ерофея Могильного нас, троих интеллигентов города, распределили для «умственного труда»: меня назначили выдавать книги читателям в библиотеке; экс-прокурору доверили «сортировку» личных дел пациентов; бывший комсомольский вожак района Гоша стал «шестеркой» у замполита (майора) Алдара Винтовкина.
Наши организмы «избавлены» от любви к Бахусу! Все! Мы – здоровы! Остается «закрепить» медицинский эффект от сульфозинового зверства послушной службой. Но ко мне каждую ночь во сне является Ирочка: «Не сдавайся! Сульфозин – не лекарство, это наказание!» Я ей верю и ласково отвечаю: «Солнышко мое, готовься к побегу, у меня есть квартира!» Однажды попросил медсестру Фросю (бойкую красотку) доверить мне телефон (переговоры с городом нам запрещены!). Добрался до голоса Генриха Ивановича Мингалева, знаменитого журналиста области. Прошу его:
– Друг, приезжай в наш санаторий! Имею сенсацию для газеты...
Генрих обрадовался! Съездил на мою квартиру, выбрал несколько фоток, где мы с Ириной рядышком, то как жених и невеста, то как лыжники, то на пляже... Корреспонденту областной партийной газеты вход в зону, к начальнику, к главврачу, на Кирпичный завод,– всюду открыт! Генрих привез за пазухой пачку (не менее 100!)моих фоток. Прежде размножил их в лаборатории редакции. Теперь моя любимая невеста не только в моих сновидениях! Мое Солнышко – в моем кармане! И я задался целью переселить ее от злодея Туза в мою квартиру!
Выхожу из библиотеки на внутреннюю площадь зоны. Возле фасада клубного барака и на волейбольной площадке толпы работяг – грузчики, экскаваторщики, стропаля, слесари, тут же прапорщики и офицеры охраны,– все читают на деревянном щите афишу, а потом обсуждают невероятную рекламу. Крупные буквы рекламы заманивают: «В программе концерта танец живота и стриптиз...»
Танец живота известен по индийским фильмам: изящные милашечки выделывают голыми животиками, задами и ножками ослепительные телодвижения. А стриптиз – совсем догола что ли?
– Витя, Журналист, объясни! – обращаются ко мне люди.
А я достаю из кармана карточки, на которых мы с Ириной на пляже, раздариваю:
– Моя невеста! Ее украл у меня Туз, тогда он был еще старшим лейтенантом,– говорю народу.– Сегодня он устраивает в клубе стриптиз медсестер...
– Шо ты шаманишь! – не верят, но всем хочется глянуть на фотоснимки.
Распространяю фотки. На других картинках мы с Ириной в лесу как лыжники, потом мы еще рядышком как муж и жена! У нас в зоне клуб для осужденных «бывших любителей пива», а стриптиз придуман для ресторанов Парижа. Препарат сульфозин – вещество, применявшееся гитлеровскими врачами для издевательства над ярыми антифашистами. Я веду пропаганду против карательной медицины!
Нас не лечат, здесь нас – калечат!
Подходит замполит (майор) Винтовкин, высокий стройный красавец, ему бы в кино сниматься, вежливо показывает фотку, где я рядом с Ириной. Майор знает жену начальника в лицо.
– Зачем распространяешь фотографии? – усмехается без угрозы.
– В чем криминал? Гласность, перестройка, ваш начальник умыкнул мою невесту!
– Когда это было...
– У такого преступления нет срока давности!
Зэки уже ломятся в двери клуба, зубы оскалены, задние напирают, как микробы в кишечнике. Лейтенанты и прапорщики наблюдают со стороны безучастно. А я не лох, пристраиваюсь за красавцем замполитом Алдаром Винтовкиным и проникаю в зал с «черного хода», даже занимаю кресло позади седеющей рыжей головой подполковника Туза (моего врага). Я у него в рабском подчинении... С левого плеча от него – майор Винтовкин, с правого – майор Шкаликов, заместитель по режиму. Замполит знакомит начальника с фотокарточкой, на фотке его жена рядом со мной... Наблюдаю с заднего ряда, какая реакция... Артур молча возвращает снимок майору.
Публика уже распалила себя выкриками: «Даешь порнуху!» Худрук раздвигает занавес. Загораются огни рампы. Включает джазовую музыку. Зал затаился в ожидании.
Джазовая музыка, конечно, фонограмма-«фанера», не привычная для зоны. Из-за кулис, из мрака выплывает танцовщица в огромной шляпе с красным бантом, множество складок широкого платья колеблются, как надувные шары. С шеи дамы сдувается кисейный шарф, затем, в процессе танца, с бедер сваливается на пол ворох юбок, сквозь прозрачную ткань сорочки просвечиваются блестящие раковины лифта и треугольничек плавочек. Ох, треугольник плавок между ног! Да не на пляже, а на сцене...
Зрителей интригует и возбуждает танцовщица. Она смело выкидывает вверх одну ножку, потом вторую, качает бедрами, играет животом. Освобождается от шляпы, расстегивает пуговки на кофточке, скидывает ее. Золотые раковины лифчика да узкие плавочки – вот и все прикрытие... Тут из темноты, показывается молодой фраер в черных брюках и в белой сорочке, танцовщица протягивает к нему руки... Она в полном согласии с музыкой «дразнит» юношу. Совершает руками и бедрами непристойные движения, это, конечно, порно для ресторана, а не для огрубевших арестантов, собравшихся в клубе после рабочей смены.
Зрители вскакивают с кресел, орут, хохочут, матюгаются. Многие давно жен не видели. В зале анархия и бунт. Замполит-майор Винтовкин уже на сцене, заместитель начальника по режиму майор Шкаликов тоже запрыгнул на подмостки, и оба усмиряют бунтующий зал… Жестами изгоняют со сцены танцовщицу и ее партнера. Конфуз. Такова гласность в зоне!
В завершение красавец-майор Винтовкин со сцены громко объявляет:
– Концерт закончен! – показывает рукой в зал – в мою сторону: – Пациент Журналист – в шизо! Пациент Прокурор – туда же!
Ищет глазами еще Гошу Комиссарова:
– Пациент Комсомолец, следом – в шизо!
Нам высокая честь! За что? Чем мы провинились? Мы – интеллигенция зоны, сами идем в «кукорешник», но не понимаем наше преступление. Концерт сорвался, а мы причем? Танцовщица распалила в заключенных «любовные страсти», начался хипеж... Ночные бригады могут не выйти на смену, печи обжига погаснут, для розжига потребуется неделя.
Мы втроем в каталажке. К нам является майор-красавец Алдар Винтовкин с фоткой, на которой я рядом с Ириной.
– Картинке десять лет! – намереваюсь сунуть фотку в карман, но майор возвращает ее себе.
Он допрашивает меня при свидетелях:
– Откуда у тебя их столько?
Доверительно признаюсь: Ирина каждую ночь является ко мне в сновидениях, она приносит! В нашем профилактории производятся незаконные медицинские опыты над людьми: препарат сульфозин – не лекарство, а гитлеровский яд. Наука не изобрела средства против алкоголизма. Главный врач Ерофей Могильный – преступник! Он утверждает: «Сульфозин – бальзам, эффективное средство». Это ложь!
– Люди пили и гуляли, будут пить и гулять, – говорю замполиту.
Красавец-майор таращит глаза:
– Препарат утвержден Ака­демией медицинских наук СССР!
Мы в штрафном изоляторе, но осмеливаюсь возражать «своему воспитателю»:
– Значит, академики – мошенники...
– Ты в своем уме?..
– Да, академики – негодяи!
Добавляю: жена подполковника Туза – Ирина, моя невеста! Она каждую ночь общается со мною в сновидениях, желает поселиться в моей квартире.
– Ты, Журналист, нездоров.
Мои товарищи – экс-прокурор Рюриков и экс-комсомолец Гоша Комиссаров – в полутемном углу, присели на корточки – одобряют мое диссидентство. Замполит человек деликатный, в отличие от майора Шкаликова, не орет, не топает ногами, не угрожает « грузить вагонетки». Он пришел наставить нас на путь истинный, а получается наоборот: мы его просвещаем. Пьянству – бой! Но не гитлеровскими отравляющими веществами! Красавец-майор снова маячит перед моим носом фоткой:
– Откуда эти картинки?
– Мой портрет с моей невестой! Она доставила во время сновидений!
Не могу же я выдать Генриха Мингалева!
Красавец-майор покинул изолятор. А вскоре к нам «загрузили» худрука, организатора стриптиза в клубе. С виду Семен Бакалейкин – очкарик, хрупкое существо, в театральном костюме; видя нашу дружелюбность и авторитетность (в изоляторе районный прокурор!), во всем «раскалывается». Он фарцовщик, спекулянт, скупал доллары, приобретал ширпотреб – джинсы, импортные майки, кроссовки, сигареты. Сбывал товар ради выгоды. Контролеры его выследили, ему воссияла на небосклоне звезда – Ст.88-я УК РСФСР, а это – расстрел. Конечно, не кокнули бы, но мог схлопотать от 2 до 8 лет лагерной жизни с конфискацией имущества. Супруга Фрося, медсестра здешней больницы, сумела определить мужа в ЛТП на принудительное лечение (на один год!). В нашей зоне его назначили худруком в клубе, это он организовал концерт «танец живота»: приезжала бригада самодеятельности из областной больницы. Майор-красавец Винтовкин разрешил стриптиз, но эксперимент не удался...
Сеня-худрук в панике. Концерт провалился – полбеды. К его жене приклеивается начальник Артур Ахметович! А я в восторге! Подполковник не любит жену Ирину, значит, она – моя!
– Вы обязаны помогать мне. Ирину переселим в мою квартиру! – говорю друзьям по кукарешнику.
У каждого из нас четверых – своя судьба! Сеня Бакалейкин не кирюха, он лучше нас уловил «дух» гласности, занялся фарцовкой, но пойман контролерами. Комсомолец Гоша Комисаров запил абсолютно по-глупому. Молодежный вожак, весельчак с очень нежными струнами психики. Съездил в Китай с молодежной делегацией, китайские друзья угощали гостей жареной собачатиной. Сперва привели на веревочке лохматую собачу, ее ласкали, заигрывали с нею. Потом повар начал лупцевать доброе, безобидное существо, не убивая, а колотил ее по морде, по глазам, по животу. Собачка, разумеется, визжала, пока не обессилела... Умирающую тварь подняли вверх за задние ноги, перерезали горло, содрали с тела шкуру, как чулок с ноги, изрубили на куски и зажарили... Китаец выкрикивал на русском языке: «Ах, вкусно!»
И комсомольский вожак района Гоша Комиссаров,якобы, с того дня перестал верить в коммунизм, запил, да еще как... Угодил в лечебно-трудовой санаторий... Судьба прокурора Рюрикова Святослава Юрьевича еще забавнее... Впрочем, не стану тоску нагонять...

Глава четвертая. ЦИСТЕРНА СПИРТА – ДЛЯ ТУЗА!
В 9-00 утра дежурный лейтенант входит в нашу камеру, уводит из кукарешника одного клубного худрука-очкарика Семена Бакалейкина, дверь снова запирается. Ванек в окошечко заглядывает: в конуре полный порядок. Но мы в недоумении: неужели Сеня-фарцовщик подсадная утка? Через некоторое время дверь распахивается, лейтенант требует всех следовать за ним. Ведет к новой деревянной бане.
О, баня! Удивительное сооружение. Два окна. По слухам, она построена для администрации, то есть для подполковника Туза и старшего офицерского состава. Гласность и перестройка, провозглашенная Генсеком Горбачевым, позволяет начальнику и его замам чаще париться и чище мыться на территории ЛТП.
– Здравия желаю! – по-военному приветствую сидящего за длинным деревянным столом Артура Ахметовича, он в офицерском мундире, чисто выбрит; а я никогда в армии не служил.
Одного мимолетного взгляда достаточно, чтобы догадаться: баня на территории зоны отгорожена не для зэков. В углу скукожился очкарик-пациент Семен Бакалейкин, около подполковника угодливая медсестра Фрося, супруга фарцовщика. Дверь в парилку и дверь в моечное отделение с надписями, чтобы гости не заблудились. Артур Тузов официально предлагает нам сесть и начинает издалека: «Партия и Правительство...»
Знаем, знаем! Коммунизм, гласность и перестройка! Всю подготовительную часть речи начальника можно уместить в одно слово – «бартер». Кирпичный завод не имеет денег, чтобы заплатить Лечебно-Трудовому Профилакторию за круглосуточный каторжный труд пациентов. Трудягам необходимо хорошее питание. В тупик на железнодорожную ветку кто-то доставил цистерну со спиртом. Кому бы ее срочно сбыть? Кто купит железнодорожную бочку алкоголя? Артур пригласил нас в предбанник, чтобы мы, люди интеллектуального труда, помогли реализовать бартерный продукт.
– Спирт – жидкое золото партии! – произношу по-серьезному, а сам перевожу взгляд на фарцовщика Бакалейкина: – Ты, Семен, мастер обращаться с живой валютой!
«Коммерсант» в ужасе, будто я на него топором замахнулся. Его супруга Фрося умоляюще прикладывает к своим губам палец, требует меня замолчать. Мне стыдно, спешу исправиться.
– А не ты ли, Фрося, вчера на сцене оголялась? – спешно меняю тему беседы.
Медсестра засияла:
– Узнал! Да, я танцевала!
Талантливая семья! Но подполковник Тузов шлепает ладонью по столу – не позволяет уводить беседу в сторону от железнодорожной цистерны со спиртом! Бочка объемом в 40-50 тонн с драгоценным алкоголем может быть обнаружена зэками и вольнонаемными. Разворуют! А профилакторию требуются деньги! Цистерна пригнана бартером – за кирпич. Ее необходимо быстро превратить в деньги! У комсомольца Гоши Комиссарова дурная мысль: «Золото принадлежит всем зэкам». Экс-прокурор Святослав Рюриков, не маклак, но высказывается толково:
– Обзвонить по телефону базы...
– Ну, орлы! Эта баня – ваш кабинет. Фрося, поставь друзьям на стол телефон. – Хозяин зоны нежно гладит ладонями деревянную столешницу, будто обнаженную танцовщицу.
Артур Туз, рыжеволосый, с тонкими усиками, какие оставляет под носом с давних пор, властный, сейчас любезный и элегантный, особенно перед медсестрой Фросей (вчерашней стриптизеркой!), доверительным взглядом воодушевляет нас. Он убежден, что главный врач Ерофей Ерофеевич Могильнов с помощью радикального яда вылечил «алкашей». Починил мозги Прокурору, Комсомольцу и мне.
В зоне я теперь библиотекарь, известен под кличкой Журналист. Артур Тузов не считает меня опасным. И я поднимаю руку, как школьник на уроке:
– Готов сбыть жидкое золото в любом количестве, соблюдая два условия...
Начальник ЛТП, как директор школы, торговаться не привык:
– Чего ты хочешь?
Гляжу на властелина уверенно, произношу четко:
– Препарат сульфозин – запретить!
Туз вскочил со скамьи за деревянным банным столом, отсек ладонью мое «условие»:
– Ты не специалист! В больнице целый штат врачей!
– Ерофей Ерофеич Могильнов – шарлатан!
Я готов к драке, хотя после сеансов сульфозина слаб, Артур пришибет меня. Обращаюсь к интеллекту хозяина зоны: в библиотеке есть журнал, в нем напечатано – порошок сульфозин создан для карательной фашистской медицины; по мнению американских ученых, применяется в Советском Союзе с целью укрощения «политически инакомыслящих».
Туз, будто на митинге, взмахнул в воздухе кулаком:
– Американцы – наши враги! Вредительства я не допущу!
– Издевательством над пациентами занимается главврач Могильнов!
Не сдаюсь, а на помощь мне встает со стула прокурор Святослав Рюрикова. Он побывал у меня в библиотеке, освежил мозги с помощью новейших изданий! Узнал, что в 1989 году опубликован Приказ Минздрава СССР (от 15 августа, N°470) «О согласии на применение сульфозина и шоковых методов лечения». Наши организмы жарили в огне, не спрашивая у нас согласия.
Артур протягивает руку в сторону экс-прокурора:
– У вас, Святослав Юрьевич, прекрасный вид!
– Сульфозинотерапия – это преступное истязание организма пациента,– прокурорским басом Рюриков отвергает протянутую ему руку дружбы.
Зато я выкидываю в верх свою, как школьник на уроке:
– Реализую бочку со спиртом при втором условии!
Артур Туз опять широко, по-приятельски улыбается:
– Давай! Чего еще?
Засовываю руку в запольный карман своей курточки, вынимаю большую фотку, на которой мы с Ириной рядышком, как лебедь и лебедушка:
– Освободи эту даму из плена! – подхожу к столу, кладу фотокарточку.
Артур качает рыжей головой, с проседью на висках, ехидно ухмыляется:
– Виктор Михайлович, а ты диссидент! Или маньяк.
– Ирина моя! – дерзкий ученик; при одобрительных усмешках моих товарищей, вхожу в раж.– Что ты со мною сделаешь? Опять в шизо на пятнадцать суток?
Начальник зоны решительно меняет тактику. Он приказывает медсестре Фросе подготовить длинный стол предбанника как кабинет: выставить для нас телефонный аппарат, положить журнал, авторучки, чтобы мы сегодня же нашли покупателей на спирт. В цистерне – 50 или 40 тонн. Не продешевить!
А я уже обнаглел по-настоящему;
– Найду покупателя! Тьфу! Без телефона! В городе!– показываю разинутый рот, требуется допинговая подзарядка.
– Врешь! – зубы Артура щелкнули по-звериному. Он невзначай выдает секрет, что с утра побывал у генерала, получил головомойку, спирт необходимо реализовать без задержки.
– Деньги во как нужны! – пальцем, как ножиком, «режет» себе горло.
Бойкая стриптизерка Фрося уверенно снимает со своей шеи тяжелые янтарные бусы, откладывает их на банный стол. Из шкафчика достает бутылку «Московской», стаканы, три клизмы. На наших глазах заливает в граненые стаканы алкоголь, сует эбонитовый штырь клизмы в первый стакан, весело щебечет нам:
– Мальчики! Быстренько сбрасываем штанишки! Показываем попки...
Мы ошарашены, но ненадолго. Пациенты с высшим образованием, познавшие адские страдания от уколов сульфозина в ягодицы, обрадовались неожиданной экзотике. Прокурор бормочет: фашистская сера запрещена в США и во многих странах мира, мерзкое вещество нигде не дало эффекта избавления от болезни. Оно создано для истязания военнопленных и антифашистов. Но Святослав Юрьевич охотно обнажает свою задницу и препоручает ее ласковым рукам Фроси. Клизма! Нам приятно, что вчерашняя танцовщика склоняется над нами и заряжает нас энтузиазмом. Мы поедем в город на автобусе, никто не заметит запаха алкоголя. Хозяин зоны, доверив нас медсестре, покидает предбанник.
Смекалистая Фрося недолго колдовала возле каждой «черной дыры», сберегла невинность своего супруга. А мы уже почувствовали праздничную мощь допинга! Я смело беру на себя ответственность за операцию «жидкое золото». Галопом из бани бежим в гардероб, переодеваемся. Канцелярия обеспечивают ксивами на выход за ворота зоны. На автобусной остановке – свобода! Провода над головой поют, как струны большой гитары. Автомобили рычат, будто живые. Из оркестра тяжелого загородного металлического рока скоро попадаем на рыночную площадь города. Тут же ряды вещевого рынка. Подвожу моих товарищей-маклеров к мангалу с дымом. Грузин с шампуром в руке дразнит душистым шашлыком.
Прокурор Святослав Юрьевич вонзает острый взгляд в грузина:
– Вагон спирту купишь?
Грузин уже немолод, опытный торгаш, бросает шампур с мясом на угли:
– Зачем так шутишь?
– Покупай, генацвали! – добавляет Гоша Комиссаров голосом контролера.
Зажатый с трех сторон опасными (по его мнению) ревизорами, которые выдают себя за продавцов цистерны со спиртом, грузин оставляет нам жаровню с мясом и удирает. Теперь моя очередь.
– Замрите, брокеры! – наставляю помощников.– Сейчас пойдем в Девичий монастырь! Там живет Илья-пророк. Он купит...

3Глава пятая. СОЛНЫШКО – В ДЕВИЧЬЕМ МОНАСТЫРЕ
Веду моих товарищей знакомить с моей любимой невестой! Но сначала мы с Центрального рынка шагаем по улице Водопроводной прямо к берегу реки, где расположен Девичий монастырь. Адрес: улица 25 лет Октября. Дом 29. Артур Тузов обманом женился на моем Солнышке, однако душа ее порхает в Девичьей обители, над кирпичным православным храмом с обломленной колокольней. В церкви с 1942 года размещены огромные чаны и аппаратура по производству спирта, по изготовлению и розливу водки в бутылки. Здесь я часто общался с моей любимой Ирочкой в косынке голубой. Илья пророк – лицо конкретное, это мой давний друг Онисим Тихоня, фронтовик, потерявший в бою с немецким танком «Тигром» левую ногу ниже колена. Он много лет служит дежурным, проверяя заезжающие под арку и выезжающие из ворот Водочного завода автомобили. Над аркой яркий лозунг: «Трезвость – норма жизни!»
Онисим Тихоня ждет нас около деревянного вагончика. За подбитый немецкий танк награжден орденом, и я об этом неоднократно рассказывал во всех городских, областных и районных газетах! Тихоня – личность легендарная! Сам себе изготовил деревянный протез, в нем выдолбил гнездо, куда помещается штоф в 1,5 литра. Рабочие цеха любят сторожа, заливают ему в штоф спирт (которого здесь не меряно!), и он выносит в деревянной ноге «жидкое золото партии» за ворота. Тут у Тихони вагончик с железной печкой и трубой, своеобразный кабинет. Имеется стол, стул и дежурный журнал.
Сейчас, подводя к Тихоне моих друзей-маклеров, я их предупреждаю:
– Надежный друг поможет сбыть вагон спирту, но на переговоры с ним пойду я один.
Сторож обнимает меня. Мы очутились в его каморке. У него в журнале адреса разных покупателей алкогольной продукции, телефоны и даже фамилии директоров баз.
– Мне одну копейку с поллитровки за посредничество, – деловито объявляет свой интерес Онисим Дормидонтович.
– Так мало? – недоумеваю я. Сторож не жаден. Ему известно, что один литр спиртяги обходится, примерно, в 40 копеек, его разводят водой, получают четыре-пять поллитровок водки. Магазин реализует бутылку за 10 рублей.
Фронтовик знает начальника ЛТП Артура Ахметовича Тузова, его замов, директора Кирпичного завода. Он легко ориентируется в базах снабжения и сбыта города, по телефону мгновенно договаривается с завскладом Базы УИТУ УВД.
Продать 50 тонн неразведенного алкоголя для сторожа – одно удовольствие! Дело в цене! Онисим готов доставлять себе такие удовольствия каждый день! Еще он заполнил «жидким золотом» резиновую грелку-для конспирации,– подарил ее мне. А сам, не стесняясь, отстегнул деревянную ногу, поместил в лунку порожнюю стеклянную посудину, потом вставил культю своей ноги в протез, прищелкнул замками. Вечером сходит в цех завода, зарядит «ногу» новой порцией ходового товара!
Фронтовик-разведчик Тихоня – герой войны и гений тыла! Подполковник Тузов как коммерсант «инвалиду» в подметки не годится! А я в «кабинете сторожа» не могу принять на язык ни грамма допинга: медсестра Фрося запретила вкушать через рот, только по новой технологии, да и то с оглядкой.
Выхожу из обители реального Ильи-пророка к моим друзьям-маклерам – к Святославу Юрьевичу и Гоше Комиссарову. В моем кармане небольшая сумма денег, ссуженная Тихоней. Радую «маклеров» торжественным шепотом:
– Спекуляция свершилась!
Близ храма Ильи Пророка – райское место! Берег реки – для прогулок. Здесь, получая от моего друга Тихони «лекарство от тоски», я прохаживался по высокому берегу и общался с душой моего любимого Солнышка в косынке голубой. «Минует печальное время. Мы снова обнимем друг друга, И страстно, и жарко забьется воскресшее сердце!» Я остаюсь верен своей клятве, убежден, что Ирина ждет меня. Она является мне в сновидениях, а теперь я твердо знаю, муж не любит ее, и я вырву мою красавицу из домашней темницы!
Пора ловить таксомотор, возвращаться в ЛТП, однако оба брокера настаивают: необходимо зайти в аптеку, купить три клистира... Моя квартира совсем близко, на задах здания обкома КПСС. Запаслись медицинскими инструментами, в магазине – продуктами. Резиновая грелка полна спиртом. Главное не ошибиться в дозах...
Телефона в моей квартире нет. Теперь цель моей жизни – раздобыть номер домашнего телефона Артура Тузова, чтобы пообщаться с моей Ириной ухо с ухом, язык с языком, договориться о встрече с глазу на глаз. Она сбежит от Туза! Я убежден!
В моей пустой квартире, где из окна виден задний фасад главного руководящего здания области, комсомолец Гоша, не прибегая к товарищеской помощи, на наших глазах приспускает свои штаны и ловко заряжает сам себя дозой чемпиона! Брызги знакомого стимулятора быстро взбадривает его, производят такой драйв, что он, еще не застегнул ширинку штанов, а уже похож на скакового жеребца. Не садясь за стол, подпрыгивает: сейчас-де помчится в здание власти, к своему другу-секретарю обкома ВЛКСМ...
Мимоходом «критикует» свою супругу за то, что она поверила в лечение от алкоголизма в ЛТП. Если бы не ее уговоры, сейчас бы он уже читал лекции о вреде алкоголизма студентам университета. У него отменная память, знает все постановления ЦК КПСС о Гласности, Перестройке и «Сухом законе». Он верит Генеральному секретарю КПСС товарищу Горбачеву Михаилу Сергеевичу: «много пить – здоровью вредить», 18 литров чистого алкоголя на душу населения – это гибель нации. Жаль, от «сухого закона» страдает государственный бюджет Союза СССР. Он сократился на 25 процентов!
– Умолкни! – мрачно морщится за столом экс-прокурор Рюриков, хотя тоже заряжает клизму допингом. – Моя фамилия Рюриков!
После подзарядки по методе медсестры Фроси у прокурора тоже драйв: он уверяет нас, будто бы его варяжский предок Рюрик приплыл на кораблях по морю в Новгород и создал Русское государство. Следовательно, никакие «перестроечные реформы» невозможны без прокурорского надзора. Сейчас, до конца рабочего дня, ему необходимо побывать в областной прокуратуре и высказать свою программу по преобразованию государства.
А в моей голове свои идеи:
Вы оба снисходительны к извращенцу-доктору Могильному, – я еще держу в руке заряженный резиновый медицинский инструменте эбонитовым наконечником.– А не хотите ли знать, почему я – Кошкин? Виктор Кошкин! Потому что я – потомок боярского рода Кошкиных-Захарьиных, от нас произошла вся династия царей Романовых.
Оппоненты вынуждают меня аргументировать: сын Юрия Кошкина-Захарьина по имени Роман и дал начало роду Романовых. Царь Борис Годунов боялся рода Кошкиных, он их ссылал в Сибирь и на Север! Однако 21 февраля 1613 года на Земском соборе царем был избран шестнадцатилетний Михаил Федорович. 11 июля 1613 года Михаил Федорович Романов венчался на царство в Успенском соборе Московского Кремля.
– Так наш род Кошкиных произвел в России своего царя! – сказал я торжественно.
– И что? – молодой «пропагандист горбачевской перестройки и сухого закона» Гоша Комиссаров застрял в дверях.
– А то. Комиссар! Мы с Рюриковым из рода основателей Российского государства. И тебе, комсомолец, придется прислушиваться к голосу старших. Поручаю, нашему младшему товарищу, добыть для меня номер домашнего телефона Тузова Артура Ахметовича.
Добавляю: Святослав Юрье­вич пойдет в облпрокуратуру, и тоже попробует поискать там домашний телефон Тузова. А мне (признаюсь друзьям-дилерам) хочется попасть в филармонию. В город приехала с концертом знаменитейшая мировая певица! Закажу ей песню для моего Солнышка в косынке голубой. Например, такой романс:
– Старый муж, грозный муж.
Режь меня, жги меня.
Я Витюшу люблю.
Умираю любя!
Увидев в углу старенькую гитару, Гоша исполнил «в угоду мне»: «За твои за глазки голубые всю Вселенную отдам!». Святослав Юрьевич тоже по прокурорски оценил мой «коммерческий талант» и тоже, искусно перебирая струны, спел: «Все для тебя! Все для тебя!» Ну, а мне пришлось напомнить друзьям-бизнесменам, что я поэт-старовер. И я «своей песней» вернул их к нашей реальности:
Сижу на нарах на курорте Бабарынка,
Опять закуска мне –
уколы сульфозин.
А врач угодливо сует
свиное рыло,
А я пылаю, словно
вспыхнувший бензин.
Меня сжигают на костре,
как Аввакума!
«Ты отрекись, – велят,
– от горького вина.
Забудь о Солнышке,
об Ирочке не думай.
Она законная начальника жена!
Но я в огне,
но я как факел из мякины.
Костер ломает
и корежит мой скелет.
И кто же будет
вам плясать у магазина?
И кто наполнит
государственный бюджет?
Мы еще немного повыкомаривали, поразвлекались и покинули мое жилище. Я запер дверь, а ключ спрятал в особую незаметную щель.

Глава шестая. ТРИУМФ И ...ЛОВУШКА...
Итак, самым ближайшим путем, по переулочкам и закоулочкам, – пробираюсь к филармонии. На стенах здания расклеены афиши, глянцевые портреты знаменитых музыкантов. А вот сегодняшняя звезда – пышная молодая дама. Даже совсем юная!
Любуюсь милым лицом, обрамленным роскошными кудрями. В кассе – очередь, покупаю билет. Однако в зал еще не пропускают. Моя цель – проскочить к самой актрисе и упросить ее объявить всему залу, что один романс посвящается Ирине Косынкиной, моему Солнышку в косынке голубой.
Вход вахтовый зал охраняет немолодая женщина, сидит за столом около монитора. Узнаю даму как знак свыше:
– Батюшки-матушки! Вы, Дарья Нургалиевна! Почему здесь?
Мы знакомились с нею в институте, она доктор вирусологии, профессор, теперь – пенсионерка, устроилась сторожем в филармонию. Охраняет дверь в концертный зал, уныло поглядывает на экран монитора. На экране – сцена, на сцене шарашится старушка в широком черном балахоне.
– Что там за бабуся? – завожу беседу со сторожихой-профессором…
Сторожиха Дарья Нургалиев­на уважительно поясняет, дескать, всемирная знаменитость осваивает провинциальную сцену перед началом концерта. Ужас! Какая старуха! А на портретах – совсем девчонка! С распрекрасными кудрями! Тут она едва на ногах держится! Как же будет петь? У меня в сумке резиновая грелка с запасом чистейшего спирта, а также две новенькие клизмы. Краткими шутками о медсестре Фросе из ЛТП совращаю профессора Дарью Нургалиевну испытать прием допинга, чему нас обучили в лечебно-трудовом профилактории. Профессор Дарья Нургалиевна ловкими профессорскими пальцами ощупывает в моей сумке популярный медицинский инструмент, ничуть не смущается. А я сразу предлагаю отлить из резиновой грелки в кружку дозу алкоголя. Подсовываю грушу с наконечником... За такую услугу прошу отпереть для меня дверь в концертный зал. Мне необходимо пообщаться со всемирной вокальной знаменитостью! Я ведь журналист! Профессор с прищуром осмотрела меня, дверь приоткрыла, и я оказался в зале первым.
Деликатно приближаюсь к сцене, где старушка-певица все еще что-то репетирует. Без музыки, без пения и кажется совсем дряхлой. С кем-то переговаривается. С суфлером что ли? Ветхая примадонна замечает мое появление, интересуется:
– Ты целитель?
– Да, конечно, колдун и кудесник! – отзываюсь охотно, а сам радуюсь, что появился в нужный момент и в нужном месте! Добавляю уверенно; – Я – народный знахарь. А вы – всемирная пророчица!
Взбираюсь на сцену и разглядываю сморщенное лицо и подслеповатые глаза. У бабушки даже челюсть вставная! Как ей петь?
Бабуся обрадовалась мне – волшебному избавителю от ее недугов. Объяснила: перед началом концерта она изучает сцену и аппаратуру... Признается, что ее задача на сцене занимать эффектную позу, слегка открывать рот, мимикой имитировать пение, а фанерные записи звучат превосходно. В гримерке из уст бабуси узнаю о ее бессчетных хворях, даже – ах, пардон! – о том, чем наградил ее один красавчик. Гастроли – трудная служба для народа, сотни случайных встреч с разными почитателями, а среди них много прохвостов.
Первоначально едва сдерживаю смущение, потом вхожу в роль знахаря, демонстрирую новенький клистир. Резиновая грелка с «лекарством» приводит примадонну в восхищение. Если бы я не испытал на себе, как медсестра Фрося уверенно нас «допингует», то не осмелился бы...
Не стану рисовать, как я решительно и аккуратно провел процедуру, «сполоснул ей нижнее горло», а сам, продолжая роль знахаря, говорю: один деспот держит в своей квартире молодую даму. Для избавления дамы от насилия требуется звонко сказать народу в зал: «Романс Михаила Глинки «Сомнение» посвящается Ирине Косынкиной! Свободу Солнышку в косынке голубой!»
– Сможете!? – таращу глаза, как гипнотизер, зомбирую доверчивую пациентку.
Певица записала формулу на бумажку. Пообещала с листочка прочитать текст в микрофон. Она хотела спрятать записочку в карман балахона, но я добавил еще одну фразу: «Запретить гитлеровский препарат-серу сульфозин, которым главный врач Лечебно-трудового профилактория Могильнов терроризирует пациентов!» Достаточно! Концерт – это магия! Грубые термины оскверняют музыку!
Бабушка Мила признается; она давно своим голосом не поет, а слушает свои старые записи из аппаратуры! Ну, а мое шаманское поручение (прочитать в микрофон записанные на бумагу магические фразы) – сможет. Хотя опасается за вставную челюсть.
Оказавшись в зале среди массы поклонников примадонны, я рукоплещу явлению певицы на сцене. Она еще и слова не произнесла, только зубы оскаливает, а ее уже забрасывают букетами цветов. Я человек с художественным восприятием, черный балахон ее платья, огромный парик на голове, крупные фарфоровые зубы – все очень эффектно. «Фанерные» песни (фонограмма) давно известны, бабушка их не поет, она слегка разевает рот и надувает щеки. Да еще напал кашель. Ну, думаю, сейчас рухнет, народ не услышит от нее мои магические фразы. Зря я старался...
– Посвящение! – ору во всю глотку. – Посвящение!
Примадонна не забыла меня, узнала мой голос. Тотчас из микрофона раздался четкий крепкий контральто:
– Нестор Кукольник «Уймитесь, волнения страсти! Не верьте врачам с сульфазином Лечебно-трудового профилактория города! Посвящается Ирине – Солнышку в косынке голубой!»
Вот здорово! Моя магическая формула несколько переиначена! Но все равно складно! Примадонна не обманула! Я от счастья заскочил на кресло. Размахиваю руками: гениально! Истинно свободное искусство! Волшебно. Божественно. Обалденно! После концерта, не имея цветов, я заскочил на сцену, надеялся прорваться к гениальной примадонне, но попал на склад с реквизитами – кучи париков, бород, сломанные гитары, костюмы, старинные платья, деревянные мечи, барабаны, всякий пыльный хлам... Крепкие парни-суфлеры вежливо выпроводили меня через черный ход из здания филармонии.
Намеченную программу выполнил! Поймал таксиста. На авто примчался к воротам ЛТП, расплатился из денег, ссуженных Ильей-пророком, то есть Онисимом Тихоней.
Вхожу в фойе профилактория, а тут меня встречает майор Шкаликов, заместитель начальника по режиму. Низенький мужчина с грубым лицом, с оттопыренной нижней губой, но крепкий и широкоплечий:
– Ты почему опоздал, Кошкин?
– Никак нет!
Он ведет меня в большую комнату, где на столе ведро с темной жидкостью, а не стене лозунг: «План – закон, выполнение – долг, перевыполнение – честь!»
Ростом майор невысок, а характером медведь:
– Что ты натворил, Кошкин!?... – Шкаликов добавляет нецензурное ругательство.
В моем мозгу еще звучат романсы мировой примадонны! Мой день завершился праздничным концертом, задание, полученное от начальника ЛТП Артура Тузова, я выполнил с перевыполнением! Теперь осталось раздобыть его домашний телефон, чтобы пообщаться с любимой Ирочкой, с моим солнышком... Однако майор Кирилл Шкаликов – солдафон, на его языке только режим, режим и режим. Желая затронуть тайные струны психики майора, напоминаю ему о Постановлении ЦК КПСС «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренении самогоноварения» от 7 мая 1985 года. Надеюсь его обрадовать, декламирую мое стихотворение:
В народе не изведав мненья,
ЦК стрельнул Постановленье.
В страну плеснул чудной указ:
Пить по субботам только квас!
Всех тех, кто в будни водку пьет,
Кто во хмелю жену тиранит.
Кто тещу бьет, рубаху рвет,
Тащить в баранник, как баранов.
И мы – страдальцы ЛТПэ,
Узнали: лечат нас для смеха.
Работать, песни строем петь,
В карманах – дыры да прорехи.
И в зоне нашей – не врачи.
Хотя зовется – санаторий!
И днем, и ночью кирпичи
Ворочаем, их горы, горы!
За опозданье господин
Майор прикажет: «В изолятор!»
Всобачат в попу сульфозин.
Терпите! Гитлер был новатор!
«Лекарством мести» усмирял
Военнопленных и евреев.
Как кошка с мышками играл.
Чтоб умирали веселее!
Весь СССР – эксперимент.
Доход от водки – государству!
Поймает под забором мент:
«А почему ты не на нарах?»
Майор Кирилл Шкаликов внимательно слушал, потом многозначительно похвалил:
– Отлично, Кошкин! Ты убежденный нарушитель режима, сам себе заготовил приговор...
Тут я опомнился:
– Какой приговор?
– Уголовный.
К моему изумлению заместитель начальника по режиму стал растолковывать мне обстановку в зоне и на Кирпичном заводе. Оказывается, в то время пока мы – Святослав, Гоша и я – ездили в город, ходили к храму Ильи-пророка, искали покупателя на железнодорожную цистерну со спиртом, ждавшую своей продажи на тупиковой ветке, в зоне произошел анархический бунт... Массовое бесчинство и буйство!
Покупатель прибыл за жидким товаром, но обнаружил в бочке на железнодорожной ветке не спирт, а молдавское вино! Возникли разногласия в цене... Недоразумение, как молния, озарило кому-то голову... Далее грянули растащиловка и пьянство...
К вечеру офицеры ЛТП и дирекция завода обнаружили: зэки-пациенты, вольнонаемные и даже охранники сливают вино из цистерны в канистры, фляжки, ведра, бутылки, банки, в разные посудины, растаскивают, как дармовой продукт... Уносили, прежде всего, в общежития, где отдыхали две смены – вечерняя и ночная. А кое-кто тащил в цеха, угощал рабочих дармовым весельем. Производство остановилось, начался всеобщий пир и праздник! Печи обжига остались забытыми. Отгрузка кирпича на автомобили и в вагоны закончилась. Все механизмы – краны, трактора и прочее – замерли. Тосты, танцы, песни, драки итого хуже...
Майор Шкаликов командир конкретный, показывает пальцем на ведро с коричневой жидкостью:
– Вот, коммерсант, вино из цистерны.
– А я причем? Поверил хозяину! – обороняюсь осторожно, чтобы чего лишнего не сболтнуть. – Нас целая бригада, в ней прокурор и комсомольский вожак...
– Сука, крутишь хвостом! – майор поджигает в себе злость, чтобы побыстрее вычислить преступника. – Ты пробовал эту гадость?
Он зачерпывает в алюминиевую кружку вина почти до краев, чтобы испытать меня, зорко наблюдает:
– Пробуй!
Принимаю кружку без страха, потому что бочку растащили полторы тысячи пациентов, да плюс еще обслуга, вольнонаемные и охрана. Выпиваю залпом, крякаю от удовольствия, хотя моя поджелудочная железа может рассердиться.
– Отменное вино! – ставлю кружку на стол.
Майор опять зачерпнул кружкой немало, выпил и утер губы:
– Прекрасное.
И тут в комнату заходит стройный красавец-майор Алдар Винтовкин, заместитель начальника по политической части (воспитатель или перевоспитатель алкашей!), с ухмылкой вынимает из кармана кителя фотокарточку, на которой я и моя Ирочка:
– Узнаешь?
– Ты мне уже показывал, – отвечаю без усмешки. – Это моя невеста!
– Она супруга товарища Тузова.
– Ну, и что? Он украл мое Солнышко...
Обязанность журналиста – не перечить начальству, а выведывать факты.. У меня лично две проблемы: переселить любимое солнышко из застенка Артура Туза в мою квартиру.
Она пустует. И еще – запретить главврачу Ерофею Могильному испытывать на пациентах ядовитую серу под названием сульфозин. Нельзя кривоногих пинать, горбатых колотить по горбу, слепоту – тыкать в глаза, глухому – бить по ушам. Если у врачей нет лекарства от алкоголизма, то так и скажите!
Оба моих шефа предлагают еще один тост:
– За верную любовь!
Красавец замполит находит в шкафу два стакана, и мы дружно забрызнули в организмы дополнительный оптимизм. Далее Кирилл Шкаликов зачем-то вспоминает, что прежде начальником ЛТП служил полковник по кличке «Хан»; кто-то донес на него, будто бы «Хан» организовал нелегальный сбыт полушубков на городской толкучке. Теплая одежда предназначалась ночным дежурным и офицерам. Успел реализовать девяносто штук! Еще приворовывал вагоны с кирпичом... Делом занялось ОБХСС (отдел борьбы с хищением социалистической собственности); «Хана» осудили как уголовника на 8 лет... А за остановку Кирпичного завода, за массовую пьянку двух тысяч пациентов (зэков), вольнонаемных и военнослужащих товарища Тузова тоже к ордену не представят!
– Ты, Виктор, ликуешь? – шутливо пихнул меня плечом бравый майор Винтовкин и, как я заметил, он перемигнулся с суровым Кириллом Шкаликовым.
Это меня насторожило:
– Зачем мне ликовать?
– Ну, как же! Туза упекут лет на восемь. Его супруга станет свободной...
– Ты это подстроил? – майор-крепыш опять заполняет стаканы вином.
Оба майора хитрые, изворотливые, натренированные в лицемерии и коварстве! И мне предстоит увертываться, как зайцу, от их капканов и ловушек. Мрачный широкоплечий «режимщик» Шкаликов подымает очередной тост:
– За дружбу!
Вынужден отрицательно мотнуть головой, показать на плакаты, украшающие стены комнаты, на лозунги: «План – закон, выполнение – долг, перевыполнение – честь!», еще: «Пьянству – бой!», «Трезвость – норма жизни!»
– За нашу дружбу не желаешь?– спохватывается душистый красавец-майор Винтовкин, оставляет свой стакан с вином на столе, а ко мне сзади пододвигает ногой деревянный стул. – Садись! Кто же вагон спирту заменил молдавским вином?
Вопрос провокационный! Молчу, как партизан на допросе. Нас – экс-прокурора Святослава Рюрикова, экс-комсомольца Гоши Комиссарова и меня – в зоне не было!
– Кому ты сбыл спирт?
– Отвечаю неопределенно:
– На базу снабжения УМВД...
– Точнее!
– Не помню.
– С кем встречался? Кто был переговорщиком?
– Забыл... Я уже пьян...
Не стану же я красочно расписывать берег реки, на котором в давние времена построен великолепный кирпичный храм, тут прежде был Девичий монастырь, куда прилетает душа моей любимой Ириночки. Храм Ильи пророка превращен в водочный завод в 1942-ом... Вечером жены идут к воротам с тачками, в эти тачки падают мужья. Жены увозят любимых на тачках домой. И здесь я часто прогуливался по берегу реки, все видел много раз. И я общался с моим Солнышком в косынке голубой; иногда меня зазывал в вагончик хромоногий герой войны и труда Онисим Тихоня. И всю нашу лирику, мечты, грезы, поэзию и романтику теперь необходимо упрощенно изложить двум майорам ЛТП... Обвинить старого доброго сторожа Тихоню. Не щадить начальника ЛТП Артура Туза, который терзает в своей квартире мою драгоценную Ирочку...
Любой человек думает одно, выражает словами – другое, а делает – совсем третье...
Смиряя огромное облако моих эмоций, страстей и мыслей, я умоляю обоих майоров запереть меня в штрафной изолятор, где бы я отрезвел, одумался и потом сам явлюсь на допрос, чтобы сформулировать свое... преступление. А сейчас я ни в чем не виноват! Они наперебой утверждают, что на Кирпичном заводе и в ЛТП произведена диверсия! Кто-то преднамеренно устроил массовую пьянку, подсунул людям для разворовывания огромную железнодорожную цистерну с молдавским вином. Анархия рассчитана на две недели! Начальник Тузов уже вызван к генералу...
– Ты, Виктор, больше всех заинтересован в том, чтобы подполковника арестовали и осудили!
Вот в какой капкан поймали, меня два майора! И кто спасет? У меня нет даже номера телефона квартиры Туза. Я уже десять лет общаюсь с моим Солнышком в моих мечтах и сновидениях...

Прочитано 4883 раз Последнее изменение Среда, 05 Октябрь 2016 22:52
Другие материалы в этой категории: « Красный циркуляр
comments powered by Disqus